Основания. Набросок. Дневник игрока
(Опубликовано в кн.: Казаков В. Неизданные произведения. М.: Гилея, 2003)
Основания
Небо состоит из прозрачности и её опоры.
Всё, что на ощупь звёздно, поддаётся обонянию с такой же отвагой, как небесная высь — молотку кровельщика.
Пусть ничто не смущает холод: каждое движение рассчитано, каждая неподвижность напета сверху.
Вот отличительные знаки того и другого.
Подоконник, каменный прямоугольный предмет, служащий основанием небесам.
Чьё это имя? Неслышное, значит ничьё. Я люблю день на ветру, когда он настанет. Или ночь, когда она настаёт. Видите, лицо ближе к улыбке. Луч подошёл к ним на расстояние, почти сверкающее от немоты. И тогда все увидели: луч и поклон, небо, двоящееся от голубизны. Что же я молчу последним? Жёстко думать, ещё жёстче быть правым. Мосты поили ночь чугуном. Всё отражалось: даже звёзды и давние названия рек. Кроме вас у меня никого и нигде. В ответ: эхо, чугунное незаряженное. Дальше он повествует своей тенью, разбитой на полуденные осколки. А это просто: взмах рукой, ответ безнадёжного горла.
К её дому ведёт каменная мостовая — одна из немногих, ещё уцелевших в Москве.
Я раб своих шагов — их молчаливый хозяин.
Где мне взять отвагу, так чётко написанную на моём лице?
Я останавливаюсь, несколько спокойных ударов сердца оповещают меня о том, что я здесь.
Я вспомнил вчерашний воздух с его тяжёлой обречённой походкой мамонта.
Я говорю: Мария!
Услышав своё имя, она поднимает глаза и смотрит на меня странно, словно не узнаёт нас обоих.
Молчание становится грозным от времени — это закон пространства.
Что ответить на вопрос Боге, о вечной жизни? Я молча наклоняю голову в знак согласия.
Мир хочет выпрямиться вместе с этим суровым вздрогнувшим часом.
— Мария! Мария!
— Я не слышу, а вы зовёте.
— Не зову, не зову, чтобы вы услышали.
— Почему неба всегда то слишком мало, то слишком много? Вы замечали?
— Что, Мария?
— Вы делаете со своим молчанием что угодно: то произносите его, то молчите.
— Завтра же всё будет другим: и я, и этот жёсткий воздух.
— Я видела свет, он окнам годился в дети. Лучи разбежались. А дальше так густо, что не вспомнить ночных.
— О чём вы думаете?
— Эта мысль всегда возле меня: дитя в чугунной кроватке, день, оторванный от мостов. Я не одинока: вот тень, вот отражение в воде, а вот сумерки поверх камня.
— Позвольте вас поцеловать! Или хоть позвольте быть неподвижным!
— Молчанием можно выразить что угодно, кроме самого молчания. Как жёстко приближается ваша рука!
— Это мой и ваш метод: разогнать фразу что есть силы по рельсам, чтобы после пустить её под откос.
— О чём вы говорите? Опять о прозе?
— Опять молчу.
— Безумный! Не хватайте меня за горло!
— Это не безумие, это горло.
— Ах, какой жестокий! Я еле вырвалась!… Хочется плакать, целовать вам руки от страха…
Любимое слово — “не знаю”, любимое молчание — тоже.
Ещё два-три движения — и конец неподвижности. Держу пространство левой рукой, правой призывая всех к повиновению и упорству.
— Смотрите, даль чувствительна к холоду не меньше нас с вами.
— Вы слишком строги к себе, глядя так пристально в эту стену.
— Дайте согласие на безумие, и вы увидите, что согласились.
— Мосты укажут чугунную высь. Еды нет, одна пустая поклажа.
— Я ем другое. Отрываю с мясом и сталью. С каменными костями. Женские внутренности подворотен.
— Вы не меняетесь в зависимости от освещения, а только в зависимости от темноты. Не называя себя по имени, а называя себя по числу. Я люблю вашего поцелуя мощную стройную архитектуру, его холодный чёткий чертёж.
— Вся моя сталь в вашем распоряжении. Вот, даже беру в руку хлыст.
— Нежный!
— Ненаглядная даль!
— За один удар этого хлыста я отдаю все другие удары.
Боль глухоэтажна и многоколенчата, словно вывихнутое колесо.
Теория не страшна тому, кто её пугает собой.
Вот многоэтажная постель с каменной высью, с прозрачным слепым основанием.
— Не знаю, что я услышу в ответ. Спрошу, не зная. Разве я раздета?
— Это мои руки. Не бойтесь их окровавленного живого вида. Вы раздеты самым очаровательным образом. Например, грудь, покрытая моими ранними поцелуями.
Мы вдыхаем не только чистоту и прозрачность неба, но и его высоту.
Вот знамя: выцветший, простреленный в местах, лоскут неба.
Грозы ушли и вернулись, неся в низко опущенных когтях чугунные парки, набережные и ограды.
Это Москва, обнажённое булыжное сердце, подставленное дождям и суровым ливням.
Я здесь, но меня невозможно найти.
Несколько мыслей привольно раскинулись на смуглом лице и поодаль. Одна из них сверкает в глазах и кривит насмешливо губы.
Я поднимаюсь — это знак, что пора отпить ещё пару глотков. Длина ночи — простая.
Где вы, пьяницы, чтобы я мог почувствовать себя чужим среди вас?
Ветер рванулся, обгоняя улицы и переулки, срывая с крыш железный, прибитый гвоздями воздух. Я наклонился к спутнице, чтобы не упустить ни одного своего слова.
— Что с вами? Сказать? Вы бледны.
— Вы здесь? А я думала, что я или вы исчезли.
— Вы так красивы!
— Что делать с красотой в такой час?
— Зажгут фонари, тени окрепнут, настанет минута.
Я жестом подчеркнул свою правоту.
Вдали очертания мостов сливались с тишиной ночи.
Сто или тридцать шагов мы сделали молча.
Всё время повторяя одно и то же неподвижное имя. Мария! Мария!
Она просыпалась, исчезала во сне, тихо предшествуя сумеркам, оставляя их за спиной, за линиями тёмных прямых мостов.
Я, наконец, оказывался в одной из действительностей. Их было три. Их границы пролегали по каменным рёбрам окна.
Она сразу прижималась ко мне всем телом и начинала плакать сквозь улыбку и слёзы. Я слушал её безумный, детский, горячий шёпот, покрывая его поцелуями и проваливаясь к ночным, ополоумевшим от крыш, небесам.
О, основания, основания! Я люблю сейчас даже вас — настолько я полон любовью.
Сегодня 23 июня 1972 года, я отпиваю вино глоток за глотком, ночи становятся всё медленнее и неподвижнее.
Радость при пробуждении совсем другая, чем при засыпании, стакан тяжело играет остатками света — стеклянный сверкающий дух.
Я пододвинул к ней окно с тяжёлой откинутой занавеской. Там были части уцелевшего утра, железные полосы воздуха. Она медленно съела крышу, хрустя разогнутым ржавым железом.
Усталость стала смелее и приблизилась к нам на расстояние вздоха. Он был тяжёл этот вздох. Я разогнул толстые чугунные крючья и освободил часть окна. Женщина хрустела остатками железного завтрака.
Когда она раздета, я не нахожу имён, достаточно хрупких для её наготы. Спина, детский её позвоночник, тёмные волосы, боящиеся рассыпаться по плечам.
Её ноги окутаны временем, его белизной! Я целую её прохладную грудь, дитя, дитя! Она снова прижимается ко мне со слезами на хрустящих, изломанных от собственной длины, ресницах.
Толпа произносит короткое слово-вздох. Лица похожи на каменные выпуклости — из-за грубой неумелой резьбы, из-за усталых тёмных борозд.
Толпа — существо женского рода, она расступается, когда я прохожу.
Женские болезни заставляют её опускать голову, опуская взгляд к дымящимся одичалым тяжёлым бёдрам. Прячется за каменными дырами подворотен, сверля меня своим единственным уцелевшим криком.
— Я не люблю слова “тюрьма” из-за буквы “ю”. О чём я говорил?
— О воде.
— О воде?
— Вы смотрели, не говоря ни слова.
— Так смотрят убийцы, перед тем как исчезнуть.
— Или кочегары, нанимаясь на судно.
— Предпочитаю железо.
— О чём вы?
— О предпочтении.
— Несговорчивый, тихий.
— Зато сегодняшний.
— Основание для многих тревожных минут.
1-й голос
Большинство дней сменилось ночами. Исключения не известны.
2-й голос
Можно не двигаясь перейти из одной ночи в другую.
3-й голос
А можно истечь кровью, глядя, как собственное отражение истекает ею.
4-й голос
Не помню ни таких случаев, ни ещё худших.
5-й голос
Что это за память, без единого пятнышка крови?
6-й голос
Я слишком молчалив, чтобы не откликнуться на подобное.
7-й голос
Ах! ах! ещё никто не произнёс слова “ах!”
1-й голос
Уж если заговорили о крови, то лучше сделать вид, что молчишь.
2-й голос
Голос второй.
3-й голос
Ура! моё сегодняшнее молчание становится завтрашним!
4-й голос
Шутка, молодеющая с каждым днем.
5-й голос
Я никогда не был таким и никогда не перестану им быть.
6-й голос
………………………………………………
7-й голос
………………………………………………
Проза, ты живёшь, дышишь, я чувствую твою прохладную девичью грудь.
Я молча приветствую толпы, идущие бог знает куда. Приветствуют и они меня, на ходу ускоряя свои кривые вымученные улыбки.
Надо дожить эту мысль до конца.
От неба до меня пролегло ночное, надпиленное звёздами, расстояние.
Тяжесть за тяжестью я отвергаю подносимое мне небесами будущее. Я так легко побеждаю, что мне до слёз становится жаль своих неиспробованных, неизведанных слёз.
Завтра, может быть, я удалюсь в пустыню или, наоборот, останусь в ней навсегда. Какое мне дело до меня и других! Я только хочу допить этот тяжелый гранёный красный стакан.
Наконец, она проснулась, и я смог заметить своё присутствие. Там были высокие окна, просторные холодные сумерки.
Странно, никем ещё не исследована геометрия поцелуя — эти чёткие суровые линии. По-моему, тут всё дело в сжатии пространства, разделяющего двоих. Наконец, мы его запираем между двумя парами губ, чтобы ощутить этот металлический, всегда безнадёжный вкус.
Вооружимся молчанием, терпением и неподвижностью. Пустыня дышит — вот наша цель. Мои будущие ученики, я ничему не учил вас, запомните. Мы только вместе слушали эти тяжёлые раскалённые вздохи.
Дальше путь только на небо. Там тяжёлые крючья лучей, раздирающие пространство на бесконечные, равной длины, стоны.
Итак, основание положено. Кавказский хребет щекочет мне веко. Нас двое, вокруг холмистые холмы Грузии. Она (не то грузинка, не то гречанка) лет семнадцати, небольшого роста, с красивым лицом. Здесь, недалеко от морского берега, танцуют, горит электричество. Одновременно и жарко, и жарко. Она с подругой, она любит холм, но не знает. Музыка пьянит, как тёплая прокисшая дрянь. Они подходят ко мне и улыбаются. Эта, другая, выше ростом, с смуглым красивым лицом. Они смеются и переспрашивают меня. Мои лёгкие полны горячим абхазским воздухом. Грудь у неё округлая, это видно сквозь смуглый ночной воздух. Я осторожно касаюсь рукой, подруги прощаются. Она любит меня, клянусь! Но это не я.
— Из-за фабричной сирены я не слышала ваших последних шагов.
— Взгляните в другую сторону, там копоть и дым уживаются с тишиной.
— Вы так крепко держите мою руку, что я не различаю далей. Откуда у вас такие железные пальцы?
— Разве я гладил и удерживал от безумств не суровые механизмы?
— Однажды я даже подумала, что вы святой. Это мгновение исчезло там, за цистернами.
— Чтобы это слово не нарушило равновесия, я хочу погладить ваши тёмные волосы.
— Здесь воздух полон холода и равновесия.
— А ваша грудь, как магнит, притягивает мои железные пальцы.
— Если я разденусь, сирены могут заглушить наготу?
— Ничего, зрячим можно показывать всё.
— Ваш голос отдаляется, по мере того как руки всё ближе.
— Поцеловать вашу ногу выше колена!
— Своим дымным забралом это похоже на средневековый девиз.
— Выше колена, а не выше фабричной сирены.
— Нет, мне страшно…
— Чего? Если любви, то обопритесь о механизмы.
— Я ложусь голой спиной прямо на острия зубцов!
— Вид крови всё успокоит.
— Последние ваши шаги покорили меня. О, булыжная мостовая! О, лёгкий стук ваших ног!
— Что вы видите, когда так упорно смотрите в стену?
— Замурованную заживо даль.
— На ваши ответы не напасёшься вопросов. Вы странный, вчера жестокий, сегодня сегодняшний. Я бы вас никогда не полюбила и не полюблю.
— Это потому, что вы не знаете моей страшной тайны.
— Какое-нибудь порочное убийство?
— Нет. Кровельщики стучат молотками по небу и ничего не знают.
— Лгунишка?
— И да, и нет. И без лжи можно прожить.
— Вы беглая цапля?
— Наконец-то! Господи, чем мне запить эту горечь?
— Заесть её мной?
— Полон рот времени. Даже смешно.
— О, что вы со мной делаете?!
— Не помню.
1-й голос
Смотрите! как небо потемнело от копоти и от проклятий.
2-й голос
Что вы! на этих фабриках работают только немые.
3-й голос
А что, это идея! Отныне я тоже буду всегда молчать.
4-й голос
Он прав: небо потемнеет и без наших желудков.
5-й голос
Пусть все узнают, что толпы тоже умеют чувствовать, смущаться и бледнеть.
6-й голос
Топот ног, хруст костей — эти звуки отыщут кого угодно.
7-й голос
Даже мёртвые приподнимутся на локтях.
8-й голос
Уволен за то, что ел железные заводские детали.
9-й голос
А я — за то, что у меня мокрота красного цвета.
10-й голос
Сам уволился, чтобы, наконец, выблевать все гудки.
11-й голос
На первое — розги, на второе — первое.
12-й голос
А там и смерть с её протёршимися до дыр глазницами.
Это вино ночное.
Эта девушка безумная.
Эта копоть фабрично-заводская.
А вот крыша, основанная дождем
в 1975 году
Толпа была неподвижна. Ветер летел, срывая молчание с ее плотносжатых губ.
Темень и толпа жались друг к другу, как две потерявшиеся овцы.
Часы сурово обещали следующие мгновения.
Наконец, умолк даже самый отдалённый, самый неслышный звук.
Все ждали.
Пустыня, пустыня, странный воздух, странная привычка дышать. Взгляните вместе со мной: вот тёмная неоконченная линия, вот бесконечная прямая, вся в поцелуях от кривизны. Мы заставляем дышать. Мы ничего не возьмём с собой, кроме этого раскалённого воздуха, который набрали в легкие.
<1972>
Набросок
Время, переходя от башни к башне, меняло свой вид: то оно было вертикальным, то начинало простираться горизонтально, а на одном из древних циферблатов — и вовсе вдруг оказалось истекшим.
От прикосновения к облакам, ветер стал северо-западным, а от прикосновения к небу — ночным. Невольно думалось: что же будет, если он к фонарям прикоснётся?
В тот вечер я подошёл к одному из зданий, стоявших у самой набережной. Туда склонялось — к опозданью — то эхо чёрного угла, где прислонясь к косому зданью, стать ливнем туча не могла…
Это был каменный трёхэтажный дом, с высокой крышей, с широкой лестницей, с древними, почти некаменными ступенями.
Не буду описывать того, как я поднимался в третий этаж, как прикасался рукой к старинным перилам, чтобы ощутить их тёмный прохладный звук, как не думал об этом, ибо не думал вообще.
Назначение шагов — вторить нашим мыслям и чувствам, а назначение ступеней — вторить нашим шагам. Так и случилось: мыслей и чувств не было, шаги вторили, ступени были.
На одной из них я вдруг вспомнил, что с одного циферблата время наполовину облезло, словно какая-то темнеющая позолота, обнажив чёрно-багровую поверхность реки. К ней прикоснулся было ветер, чтобы попытаться стать неподвижным, но это ему не удалось, и он так и окаменел в этом неудавшемся положении.
Но, спрашивается: как же я мог вспомнить о чём-то, если не было мыслей, а только ступени? — Сам не знаю. Вернее, не сам
Я думал: неужели белый цвет вспомнится? Чёрный цвет думал: неужели я вспомнюсь? Но оба были неправы: и цвет, и нецвет.
Другая ступень была ещё бесшумнее, ещё каменнее, ещё безумнее. Она напоминала о временах, но не о целых, а как бы наоборот. Вот, например, — нецелое мгновение; десяток таких мгновений составят нецелую минуту, а там, глядишь, и целый нецелый год наберётся.
Стоит только подумать о подобных загадочных явлениях, как замечаешь, что на одной ступени их не разгадать, что тут понадобится ещё одна, полторы или даже две ступени. Так и случилось со мной: я заметил, что нога моя ступила на следующую из них.
Интересно, что кратчайший путь думает о себе? Очевидно, это странные думы. О них можно было бы говорить целый век, если только бывают целые, да ещё века.
Если бы меня спросили, что я больше всего люблю, я не задумываясь ответил бы: фонарные отражения в ночной реке. Если бы меня спросили, что я больше всего в воде, я бы не задумываясь отразился.
В памяти моей сохранились несколько расстояний, но между чем и чем? Неужели между… Нет, это просто расстояния между воспоминанием и реальной вещью — хотя бы чугунным мостом с чугунными литыми перилами.
С мостов, в сущности, хорошо смотреть не в воду, а в небо. Потому что оно становится тогда не то что небеснее, а просто проще — из-за близкого соседства воды. А на воду лучше смотреть с неба — не сходя при этом с моста…
Дверь отворила сама хозяйка, она ещё улыбалась прерванному разговору и при этом удивлялась моему неожиданному приходу, а я при этом улыбался её удивлению и удивлялся её улыбке — хотя и столь мне знакомой. Наконец, она сказала — кажется, и мне, и оставшемуся в глубине гостиной собеседнику:
— Вы правы, что так неожиданны.
Я поспешил согласиться с ней, молча, разумеется, — что он прав, и я прав, и она права, и мы правы, и что даже неправота — любая — это только одна из разновидностей правоты.
Она продолжала:
— Знаете, вас всегда ждёшь с нетерпением, даже когда вы уже приходите.
Я сразу же нашёлся, что ответить:
— Я не нахожу, что вам ответить.
— Неужели не находите? — пройдя столько ступеней!
— Мне показалось, что сегодня их было не столько.
— Тем более… Но, проходите, пожалуйста. Все уже давно в сборе…
Когда я вошёл в гостиную, то сразу же увидел свет лампы, потом сумрак и только после всего :— темноту.
Стен было не меньше четырёх, а казалось, что меньше. Воздуха было не больше одного, а казалось, что больше. То же и сумрак: не больше, а меньше.
Разговор шёл о чём-то, прерванном моим приходом. Я ждал, когда он возобновится, чтобы можно было вставить если не слово, то хотя бы два слова.
Теперь привожу его полностью — от первой до последней ступени:
— Из всех видов туч я больше всего люблю отражённые.
— А я из всех видов рек — отражающие.
— Спрошу: что глубже — цвет или цвет?
— Отвечу: не слышу.
— Странно, прошлая ночь всё ещё холодна!
— Не помню, в каком году это случилось, помню только, что на этих днях: я шёл.
— Удивительно! Значит и я не просто удивляюсь, а удивляюсь сейчас.
— В общей сложности у Наполеона было одиннадцать маршалов. Каждый из них, следовательно, был в своём роде одиннадцатым.
— Даже в своём роде двенадцатым.
— Даже в своём роде тринадцатым.
— Ну, так можно продолжать до 8000014.
— Вы, кажется, что-то хотели сказать?
— Нет, я хотел бы написать роман — всего на одну страницу — “Воспоминания о чёрном цвете”. Я написал бы его так быстро, что никто бы не поверил, что можно сочинить роман за две-три минуты.
— Ну, почему же, за две-три минуты можно сочинить два-три романа.
— За одну только минуту можно сочинить целый век.
— Чёрный цвет тем и прекрасен, что он тем и прекрасен.
— Когда устану удивляться, то сразу скажу вам об этом.
— Однажды я увидел в небе обыкновенную тучу и подумал: почему я должен когда-то непременно перестать думать о ней? почему бы мне до конца жизни не думать только об этой туче?
— Вы правы — если не до конца жизни, то до конца неба.
— Если бы в моей памяти могли уместиться все тучи, я бы пошатнулся — словно все ливни.
— С кем-то так и случилось: он пошатнулся навек.
— Он — это кто? ливень?
— Нет, кажется, день.
— А у меня друг все мысли иссякли. Сколько же их всего было?
— Я думаю — не меньше 7.
— А мне кажется — не больше 7.
— Значит, всего — 14.
— Нет, всего — 19. Я неожиданно увидел это число на одном из дождей.
— На одном из которых?
— Он уже не помнит ни своих слов, ни своих туч.
Хозяйка спросила гостя:
— А вы помните?
При свете огня её волосы казались то темнее, то светлее, то снова при свете огня.
Он ответил:
— Темнее не помню.
Светлые мерцающие мгновения проходили вдоль стен.
— Ведь только что время было всегда вечерним. И вот — уже всегда ночное. Помню, одному из уличных фонарей достался самый порывистый осенний ветер. Или нет — не одному, а другому. Я как раз шла, место было давно знакомым, но день был таким неизвестным!..
После некоторого молчания она спросила:
— Как вы думаете, если все числа сложить в одно, то сколько получится?
— Я думаю, получится столько же.
Она улыбнулась:
— Нет, по-моему, немного больше. Ведь без ошибки всё будет неверно.
— Или немного меньше — чтобы ошибка была сквознее.
Гости взглянули — но не туда, а оттуда.
Я думаю, здесь уместно будет привести одно четверостишие. Произнёс ли его кто-нибудь из гостей или просто вспомнил, мне неизвестно. Могу только сказать, что все четыре строки прозвучали.
оставь цвет неба отрываться
от чуждых неизвестных лет.
пусть осень чёрного колодца
забудет вычерпанный след
Выписка из дневника:
Лет столько, но не здесь. Здесь только минуты.
Другая выписка:
Фонарный цвет нерастворим в дожде. Я растворим в дожде.
Словно догадываясь, что завтра он совсем бросает писательство, гости заговорили:
— Безумец, не даст даже высказаться до конца — ни себе, ни нам.
— Для безумца он слишком некоронован.
— А для высказываний — слишком скажу.
— Могу к этому добавить свои, оказывается, 7 слов.
— Если этот наш диалог — последний, то пусть он в честь Игоря Терентьева прозвучит.
— Согласен. Молчу. В честь.
— Не знаю, что делать. Хочется напоследок выкрикнуть какую-нибудь ослепительную истину, но каждая из них согласна только на шёпот.
— А вы выкрикивайте неистину, а мы уж догадаемся, что вы имели в виду.
— Итак, выкрикиваю: ф у р б а л а н !
— Браво!
— Мы все выкрикиваем: фурбалан!
— А кто же в таком случае выкрикнет “браво!”?
— Давайте будем выкрикивать: фурбалан! браво!
— Браво! фурбалан! браво!
— Болфоран! вабро!
— Шмугрозыг! фагра!
— Хлодозог! граха!
— Муфхай! щервафец!
— Халдай! генверштульц!
— Вонзай! барбизонт!
— Банзай! робинзонт!
— Зузузума-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!
— Залзалза-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!!
— а-а-а-а-а-а-а…
— !!!!
— ::::::::::::::::::::::::::::::
— 7 фф 7 фф….
— “+”
Наступила пауза — почти такого же цвета, как воздух.
Воспоминание о прогулке.
Она:
— Смотрите-ка, небо всё светлее, а ветер всё неизменнее.
он:
— Почему же туча всё медленнее и темнее?
— Потому что она устала. Не удивляйтесь, я знала целые времена года, которые уставали. Однажды началась осень, да так и не смогла кончиться. Вы не верите?
— Как же мне не верить, когда вот и зима не кончается.
После паузы:
— По-моему, самый голубой цвет — это чёрный.
— Если не самый зимний.
Один край неба ей так не хотелось забыть! Она смотрела, как остальные края, подёрнутые тёмной мглой, забывались.
Время хотелось измерять не минутами, а горстями минут.
Что-то неоконченное было во всём: и в порывах ветра, и в порывах деревьев, и даже в паузах с их обнажённым дном.
Она спросила:
— Правда ли, что умершие звёзды — это те, которые не смогли дождаться своих имён?
Он ответил:
— Астрономия ещё ничего не знает, а астрология уже ничего не помнит.
— А алхимия?
— Алхимия ничего не слышит.
<1980>
Дневник игрока
часть I
(и последняя)
“неужели этот сумрак — старинный?” — подумала она, но не сама и не вслух, и не она, и не сумрак. снова: “почему восемнадцатый век — такой восемнадцатый?” в ответ 19 себя не узнало. из зеркала на него смотрел век, но не восемнадцатый и не девятнадцатый, и не предыдущий, и не последующий, а просто такой же. и длился этот век столько же веков — восемнадцать с половиной.
она сказала:
— я забыла всю историю и всю хронологию, помню только, что дождь предшествовал казни короля. а какой это был дождь — шестнадцатый или другой — не помню.
он, взглянув на башенные часы и увидев, что час был холодный, ответил:
— ночной.
там, где утро сворачивало направо, где даже холод никуда не сворачивал. он думал о её шагах: их было какое-то удивительное голубое количество, словно сами небеса заменяли ей булыжную мостовую. это был первый день осени, вернее — не осени, а просто первый. день — не вернее. от звёзд их отделяло столько же шагов, сколько и от далёкой ограды из чугуна.
— о чём вы вспоминаете? — спросила она.
— однажды была осень… вернее, не однажды…
— так что же, дважды?
— н-нет, кажется, не вспоминаю.
странная вспышка: словно ночной ветер столкнулся с дневным.
— в моей жизни такое случилось только однажды, и то не ночью.
двое. сколько может быть шагов у двоих? сколько может быть дней у многих? вода не ответит, река слишком изранена собственными мостами.
вдруг одно из мгновений стало долгим, зацепившись за каменный выступ башни.
она:
— как по-вашему, что нежнее всего?
— по-моему, прикосновение полночи.
— а что полночнее всего?
— иногда она сама.
среди гостей двое-трое были ему особенно не знакомы. хозяйка чуть слышно сказала ему:
— пожалуйста, ничему не удивляйтесь.
— но почему?
— потому что сегодня осень, и ваше удивление было бы осенним.
он ответил, даже не успев удивиться:
— да?
одни из них молча разговаривали, другие, наоборот, без умолку молчали о самых разных вещах.
— если сегодня уже осень, — говорил один из них, — то значит, — тот, который без умолку, — то значит, это не только сегодняшняя осень, но и, возможно, другая.
ему возразили:
— в XYIII веке было сто осеней, если верить энциклопедистам.
тогда заговорили все: и те, кто молчал, и те, кто без умолку, и даже те, кто ещё не явились:
— я знал одну баронессу, которая встречала свою девяносто девятую весну.
— а я просто весну знал — девяносто девятую.
— ну, этого не может быть — даже осенью.
— если я не изменяю своей памяти, то и она мне не изменяет.
— а я утверждаю нечто совсем другое.
— ну, утверждать можно что угодно.
— особенно в полночь.
— а что, разве уже полночь?
— да, без нескольких крыш.
— моё любимое время года — ночное.
— а у меня несколько любимых времён года — 7.
— что это, шутка или ещё нет?
— не обращайте на него внимания, он из неявившихся.
после паузы разговор гостей зашёл о том, как вести дневник, и нужно ли его вести.
— по-моему, дневник нужно или ненужно вести.
— а по-моему, дневник должен состоять из одних дней.
— ну почему же, а годы? а ночи?
— Дидро однажды записал в свой дневник: ничто так не окружает нас, как вселенная.
— а я запишу в свой: ничто так не усыпляет нас, как усыпление.
— вы к нему явно несправедливы.
— к кому, к Дидру?
— гораздо лаконичнее запись в походном дневнике одного наполеоновского офицера, то есть, простите, одного наполеоновского Бонапарта: я флирту предпочитаю флейту.
— нет, это Шопенгауэр. он произвёл целый переворот в своём дневнике.
— да не в дневнике, а в родном Кенигсберге!
— откуда этот верный путь,
такой стремительный и южный,
и север, столь восточно-нужный?
— по-моему, в дневник нужно записывать или всё или ничего.
— правильно! я так и делаю.
всего их было 7 человек гостей. восьмой, так и не явившийся, всё же подавал изредка голос, а девятый, хотя и пришёл, за всё время не произнёс ни слова.
итак, они продолжали:
— всякая вещь хороша до тех пор, пока она хороша.
— например, ночь — пока она ещё ночь.
— например, утро — пока оно ещё день.
— или дневник — пока он ещё… что?
— пока он ещё ничто.
— если бы перед казнью можно было записывать все свои ощущения — год за годом!
— ну, это уже не казнь, а целая ссылка.
— колесо, колесование — есть и другие слова на букву “к”.
— нет, остальные слова не в счёт.
— у меня была какая-то мысль об эшафоте, но очень странная.
— держите её подальше от головы!
— от головы и от туловища.
— ну вот, сейчас слово “кровь” или прозвучит, или хлынет.
— о, Людовик, Людовик! сколько мужества, сколько шестнадцатых дней!
— сколько секунд неизвестных!
— а я бы это слово вообще изъял из употребления.
— какое — Дидро?
— нет
— хутухта?
— фыффсжхнтбь?
— нет.
— так какое же — неужели нет?
— да.
наконец, речь зашла о различных цветах.
— по-моему, чёрный цвет голубее белого.
— а по-моему, кровь и чернее и голубее всего на свете.
— даже чернее неба?
— даже голубее себя?
как сделать простую запись об облаках? написать просто: четыре облака? или: четверо облаков?
о небесном воздухе строка большая.
если бы я вёл дневник, то обязательно бы делал выписки из творений св. Отцов. и в первую очередь выписал бы это — из св. преп. Исаака Сирианина:
“некто из святых говорил: был один отшельник, старец почтенный, и я пришел к нему однажды, а сам был в печали от искушений. он лежал больной; и когда приветствовал я его, и был у него, и сказал ему: помолись о мне, Отец, потому что весьма печалят меня демонские искушения, — тогда он, открыв глаза свои, внимательно посмотрел на меня и сказал: молод ты, чадо, и Бог не оставляет посылать на тебя искушения. я отвечал ему: да, очень я молод, терплю же искушения мужей крепких силами. — и он продолжал: Бог хощет умудрить тебя. — я возразил: как же умудрить меня? ежедневно вкушаю смерть. — и он сказал на это: любит тебя Бог, молчи: Он дает тебе благодать Свою. потом присовокупил: знай, чадо, тридцать лет вел я брань с демонами, и по истечении двадцатого года вовсе не видел себе помощи. когда же прожил я и пятый из последних десяти, тогда начал находить упокоение. и с течением времени оно возрастало. и когда прошел седьмый год, а за ним наступил осьмый, упокоение простерлось до большей гораздо меры. в течение же тридцатого года, и когда оный приходил уже к концу, так сильно стало упокоение, что не знаю и меры, до какой оно увеличилось. и еще присовокупил: когда захочу встать для совершения службы Божией, могу еще совершить одну славу (одну третью часть кафизмы), а что до остального, если буду стоять три дня, в изумлении пребываю с Богом, и нимало не чувствую труда. вот какое ненасыщаемое упокоение порождено многотрудным и долговременным делом!”
между тем, гости продолжали:
— если чёрный цвет дождя переходит в голубой цвет ливня, то это означает то же, что и никогда.
— это из дневника?
— нет, это из окна.
— из дневников вышли такие удивительные и великие люди как пфальц-граф Марк и марк-граф Пфальц, с их марк- и пфальц-графинями.
— ну, это, положим, шутка — бледно-голубая.
— ах, здесь всё шито белыми шутками! — воскликнула хозяйка.
— и чёрными, — отозвался молчавший гость.
остальные продолжали:
— если бы здесь не было так темно, здесь было бы больше света.
— по-моему, даль состоит из одних основ.
— правильно! — из трёх.
— а самая основная даль — это чёрная.
— из всех цветов я выбрал бы какой-нибудь самый случайный.
— белый и есть самый случайный.
— нет, он только самый белый.
— а какой же, по-вашему, самый случайный?
— самый случайный — другой.
— но какой?
— ещё неизвестно.
— вернее, уже неизвестно.
— вспомните походный дневник Канта, в котором он сравнивал себя с Кантом II-ым.
— есть два Канта II-ых. которого из них имел в виду Кант I-ый?
— кажется, второго Канта второго.
— или лучше вспомнить походный цвет вчерашнего ливня.
— штыки, штыки, вы вовсе
не излишни. когда пешком
идёшь, равнение держа,
то кованый приклад, то
лишь подковы слышно,
то задунайский звон
двух или трёх держав.
— люблю вспоминать походные имена ливней. например — Карл XII.
— странно: вы облокачиваетесь, как республиканец, а вспоминаете, как монархист.
— не знаю, что вам ответить на эту трёхцветную шутку.
— я бы ответил ему ещё трёхцветнее.
— ну, ваш дуэлизм всем известен.
— дуализм?
— да, и дуализм — тоже.
— или я всё путаю, или Кант погиб на поединке: простудился во время дуэли, слёг и помер.
— нет, это не вы всё путаете, это Кант всё путает.
— а кто же погиб?
— погиб Карл XII, но не этот, а тот — проливной.
один из гостей, тот, который облокачивался, действительно был игроком. привожу несколько выдержек из его дневника:
1. вопросы и ответы:
— смелее чугуна, повторнее — кого?
— повторнее самого себя.
— что такое крыша — сооружение?
— и да, и нет.
— что такое небо — сооружение?
— и нет, и нет.
— небо весь цвет свой уступило крышам.
— весь гром свой уступило крышам.
— не весь: часть грома досталась тучам.
2. стихи
был каждого привета день тот же
то есть шаг называемый туда-то,
но к колодцу ли?
ответом долго удлиннялись небес
молчащие края, и ветра северная
жалость коснуться часа не могла.
тогда тот звук — почти что правнук
или празвук того отчётливого шума
который вспомниться опять.
я видел ливень иноземный —
всегда чужой, хотя и здесь:
он словно чёрная преграда
грозил остаться весь.
а я как раз возвращался, мне ночь
тогдашнею казалась, вдруг слышу:
ветер говорит на языке полубезммолвном.
я тоже понял: смысл прольётся ливнем
или облаком уйдёт, ну он и ушёл.
куда я стал деваться? не помню,
помню только, что деваться было
некуда.
с севера смотрели стены, а с
запада смотрел север.
я хромоты лишился, словно это дар речной.
железо отвыкало
3. у набережной. чем слышнее становилась вода, тем неслышнее становилось безмолвие. особенно ветер неистовствовал.
она сказала:
— куда дует этот ветер — в прошлое или в будущее?
он:
— если он северо-западный — то в прошлое, а если прошло-восточный — то в будущее.
она задумалась, но не об ответе и не о флюгерах, и не о крышах, и ни о чём.
— о семнадцатом веке я хотела задуматься, но ненадолго.
— да, он странен, этот век, и, действительно, ненадолго.
— но почему он — семнадцатый? не потому ли, что шестнадцать других были слишком предшествующими?
— не знаю. ведь север — это самая прошлая из всех сторон света.
— а запад?
— а запад — самая западная.
— я так и знала, что вместо шутки будет лишь ответ.
— какой-то флюгер не знает ни себя, ни ветра, ни направления, ни даже ночи бедной.
— это вы? или, и вправду, он?
— семнадцатые оба.
4. план постройки полдня. полдень должен быть простой, четырёхугольный. все лучи должны быть строго перпендикулярны. если же будет дождь, то та же строгость — вместо лучей. деревья могут стоять неподвижно, здания могут стоять, ветер может стоять. ни одной лишней детали, кроме лишних надвигающихся облаков. но и к ним можно применить тот же принцип — неподвижный.
в полдень каждая стена будет полуденной, каждая крыша будет железной, каждый дым — неподвижным. река в полдень теряет или утрачивает своё название. река N 1. стена N 3. луч N 10. воздух тоже становится безымянным. с дерева на него глядит нечётный номер. крыш ровно столько же, они… столько же, сколько и небес. они веду счёт приближающимся облакам, счёт обрывается на ровно 99. план обрывается на ровно полдне.
5. разговор хозяйки и гостя:
она:
— обогащает ли вас игра?
он:
— нет.
— для чего же вы играете?
— она обогащает других.
— можно ли о дне сказать, что он однажды был, а о ночи — что она однажды была?
— вот самый краткий ответ: !
— почему число 90 похоже на глыбу льда?
— потому что похоже.
— а почему непохоже?
— потому что вчера.
— какое слово — самое тёмное?
— по-моему, фалбала.
— а какое — самое другое?
— по-вашему, свет.
6. этот мост, а кстати и эти облака, давно уже требуют своего описания. но как его сделать — вот вопрос. Иван Чердынцев — мой друг — даёт такое описание Белостокского полка:
“Белостокский 50-й пехотный Его высоч. герц. Саксен-Альтен. полк - сформирован в 1807 г. настоящее название носит с 1864 г. знаки отличия: георгиевское знамя за отличие в войне с Турцией 1828-29 гг., за поражение турок 14 ноября 1853 г. под Ахалцыхом и за отличие в сражении 4 июня 1854 г. за р. Чолоком, серебряные трубы “в воздаяние отличных подвигов, оказанных в 1814 г. в сражениях при Бриень ле Шато и с. Ла-Ротиер”
вот она, желанная простота.
что же сказать о мостах? во-первых, это они. а во-вторых, вся сталь, вся вода пошли в дело, и вся река.
7. что сказать о чугуне? во-первых, это он. а во-вторых, и сказать нечего.
только прогулка может стать темой. но какой — старинной?
если к трём облакам прибавить четыре облака, то получится одна туча. откуда берётся гром в тучах? не оттуда ли?
так я размышлял во время сегодняшней игры. сегодня она стала называться сегодняшней. за окнами было темно. слышно было, как темнота сгущалась, даже видно было. деревья и ветер были то северо-восточными, то порывистыми, то просто безлиственными.
я знал, что каждая карта соответствует какому-то каждому случаю, какой-то каждой идее. я даже увидел призраков, но таких строго-трефовых, что трудно было понять, откуда они явились: из заоконной темноты или из заоконного холода. одно мгновение мне казалось, что я прав, но эта минута была неправой. тогда я закрыл глаза и услышал, как сгустившаяся темнота хрустнула, словно сгустившийся холод.
теория игры: слишком кратка, чтобы её можно было изложить на бумаге.
мы ещё вернёмся к этому походному дневнику, а пока дадим высказаться гостям хозяйки.
1-й гость: я дважды был неправ в своей жизни: первый раз — когда был неправ трижды, а второй — когда четырежды.
2-й: ну, знаете, с такой арифметикой вам недалеко до такой же алгебры.
3-й: зимой я ничему не верю, зато весной верю всему.
4-й: даже зиме?
3-й: даже не помню.
5-й: а у меня все мои воспоминания слились в одно забвение.
6-й: неплохо сказано, и неплохо слилось
7-й: однажды Карл XII во время похода записал в свой дневник: “не забыть завтра одержать победу над персами”.
1-й: и что же, одержал?
7-й: нет, каким-то образом, через лазутчиков, эта запись стала известна в персидском лагере. Марзуфа-Эддин сразу же приказал тихонько трубить отступление.
2-й: я бы поступил точно так же — и на месте Карла, и на месте персов.
3-й: а как вы поступите на своём месте?
2-й: моё место возле окна. отсюда хороший вид на сгустившийся запад.
4-й: я бы на месте запада так не сгущался.
5-й: почему?
4-й: потому что это едва ли будет ново.
хозяйка, не расслышав их слов, улыбнулась. её облик готов был отразиться, но было ещё не время, и были ещё не зеркала. она подумала: “какой прибрежный час!” и действительно, никогда ещё полночь не начиналась так поздно.
разговор о поэзии.
1-й гость: о поэзии я ничего не могу сказать.
20й: и я тоже.
3-й: и я тож.
4-й: и я то.
5-й: и я т.
6-й: и я.
7-й: и.
разговор о прозе.
1-й гость: и.
2-й: и я.
3-й: и я т.
4-й: и я то.
5-й: и я тож.
6-й: и я тоже.
7-й: о прозе я ничего не могу сказать.
хозяйка прочла в записке, оставленной игроком:
“лечь на другой галс — значит повернуть корабль так, чтобы ветер, дувший, например, в правый борт, после поворота дул в неизвестный”.
1-й гость: никогда я не был так решителен, как однажды.
2-й: а я никогда не был так однажды, как нынче.
3-й: это значит дуть двумя галсами.
4-й: чем ближе к одной истине, тем дальше от другой.
5-й: а сколько всего истин?
4-й: сегодня ещё ни одной.
6-й: вы отважны, словно Кант XII-ый.
5-й: ого!
7-й: как же он может быть Кантом XII-ым, когда нас всего семеро?
хозяйка сказала ему:
— чем же кончилась история с призраками?
он ответил:
— знаете, в ту странную ночь ничто не кончалось.
— даже минуты?
— и даже века.
она взглянула. ему показалось, что — на века. но это было только мгновение.
если говорить о цвете, то лучше всего говорить о чёрном. а если молчать о цвете, то лучше — о белом. казалось, стена так и делала: она то белела, то безмолвствовала — то о чёрном, то просто о никаком.
он подумал, что если бы эти призраки могли быть просто призраками, то они ими обязательно были бы.
но, обратимся снова к его дневнику:
тогда все гости пришли в необычайное волнение. те из них, которые сами были призраками, восклицали: “это невероятно!” а те, которые сами не были, восклицали одновременно с теми: “хотя ещё до Аристотеля предполагалось, что воздух обладает весом, но доказано это было только Галилеем, который нашёл, что вес медного шара возрастает, если его наполнить сгущённым воздухом!”
даже игра была прервана, но не навечно, а на какие-нибудь 100-200 лет. один из игроков, хмурый, как зеркало, сказал: “350″. ему откликнулись другие числа. ибо каждый из игроков поспешил назвать эту ночь каким-нибудь трёхзначным именем.
дамы сбились в одну воздушную группу, своим молчанием подчёркивая то тишину, то позвякивание золота на столе.
призраки уже оказались возле стола, и игра, готовая было навсегда прерваться, возобновилась — почти навсегда.
описание паузы: её можно было бы назвать ночной, если бы она внезапно не превратилась в утреннюю. её можно было бы назвать рослой, если продолжать описание. и, наконец, её можно было бы назвать долгой, чтобы не называть краткой.
это необходимое предисловие к нижеследующему диалогу призраков:
1-й призрак: странное у меня вчера было состояние: ничего не мог делать, так и просидел целый день, как Вольтер, в кресле.
2-й: охотно вам верю, но кресла бывают вольтеровские и вольтерьянские. в котором же из них вы сидели?
1-й: боюсь, что между двумя.
3-й: то же самое написал мне г. Вильгельм Финк их Мюнхена — о себе. а мне, благодаря ему, пришлось сидеть между двумя тронами.
4-й: ну, это В. я его сразу узнал по горностаевой мантии.
5-й: нет ничего проще, чем узнать кого-либо по горностаевой мантии.
6-й: мысль довольно вольтерьянская, — если не вольтеровская.
7-й: нет, нет, только не вольтеровская, — ибо он сидит в вольтерьянском кресле.
1-й: но самое интересное — что до Вольтера эти кресла так и назывались: довольтеровские.
2-й: этого не может быть.
1-й: почему?
2-й: потому что я сам сижу в довольтеровском кресле, и всё знаю.
1-й: всё знал и Дидро — если верить его вынужденному признанию.
3-й: эти слова означают что угодно, только не что угодно.
4-й: или наоборот.
5-й: но можно ли любое кресло, в котором сидел Вольтер, называть вольтеровским?
6-й: даже если оно не было вольтеровским?
5-й: да.
6-й: ну, я бы поостерёгся. ведь тогда пришлось бы любое кресло, в котором сидел какой-нибудь вольтерьянец, называть вольтерьянским.
7-й: не, по-моему, не Вольтер даёт название креслу, а кресло — Вольтеру.
1-й (второму): а вы как полагаете?
2-й: совершенно согласен с креслом.
3-й: а я — с Вольтером.
4-й: а я — с Дидром.
5-й: а я — ни с кем.
6-й: а я с кем?
7-й: а я — с 7-ым.
6-й: а я — с каким?
1-й: а вы — с первым.
после этого наступила тишина — тоже довольно призрачная.
во время прогулки, разговор ни о чём. она спросила:
— как вы думаете, сколько листьев на этом дереве?
— 7777777.
— может быть, вы и правы. во всяком случае, первые 7 можно насчитать сразу.
после некоторой паузы она спросила о небе, и я ответил не менее точно.
я наблюдал за тем, как пауза превращалась в молчание. странно было видеть, как некоторые мгновения не заканчивались, не сменялись другими, а продолжались еще некоторое время.
я сказал ей об этом. она ответила:
— то же самое произошло, по-моему, и с одним веком — с XYII.
— неужели он так и не закончился до сих пор?
— да, пожалуй, что до сих пор.
мы шли молча. странно было чувствовать себя в XYII веке, да ещё в таком утреннем.
из дневника Фридриха II, короля прусского:
“сегодня, во время вечернего виста, я спросил Вольтера:
— господин Вольтер, какой памятник вы желали бы себе в Берлине — пеший или конный?
он, не моргнув глазом, ответил:
— я предпочёл бы восседать на осле.
не знаю, моргнул ли я, но я сразу понял, в кого он целит. я сказал:
— если бы и нашёлся осёл, настолько неблагодарный, чтобы не оценить ту честь, которой он неминуемо лишился бы в противоположном случае, то и тогда он не был бы в большей степени достойным её.
Вольтер промолчал, а бывший тут же…”
игроки:
1-й: а бывший тут же английский посланник вложил в свой нос такую огромную понюшку табака, что встревоженные Испания и Брудерланды немедленно составили коалицию.
2-й: да, а брудерландский посланник даже вышел в открытое море.
3-й: нет, нет, он выехал в экипаже и утонул вместе со всем экипажем.
4-й: всё к лучшему — как говорится в этом лучшем из миров.
5-й: вернее, всё ко всему.
6-й: я никогда ещё не проигрывал такой огромной ночи.
7-й: и она тоже — ещё никогда так не проигрывалась.
1-й: в дневнике Стендаля есть такая фраза: “вчера я записал на своих ночных туфлях: немного холода, чтобы после было жарче”. эту запись Стендаль сделал по поводу своих отношений с одной очаровательной дамой.
2-й: а я бы записал на своих ночных туфлях, что Стендаль неправ.
3-й: а я бы записал — на одной туфле, что неправ Стендаль, а на другой — что неправы вы.
4-й: а у меня даже туфель ночных нет.
5-й: на чём же вы записываете свои мысли?
4-й: у меня нет ночных мыслей. а дневные я не записываю.
6-й: сегодня же заведу туфли.
7-й: сегодня же заведу мысли.
1-й: когда Гегеля однажды спросили, что он думает о Шопенгауэре, он ответил: “не помню, что я думаю о нём сейчас, но вчера я думал совсем противоположное”.
2-й: Канта тоже однажды о чём-то спросили, и он что-то ответил.
3-й: когда Шопенгауэра однажды спросили, что он предпочитает на третье, философ ответил: компот.
с философов разговор перекинулся на поэтов:
4-й: Байрон, как правило, к вечеру становился в несколько раз байроничнее, чем днём. и никто не мог его перещеголять в этом.
5-й: Генрих Гейне терпеть не мог филистеров. однажды ему пришлось целый час ехать в одном дилижансе с тремя филистерами. к концу пути Гейне не выдержал, сардонически расхохотался и воскликнул: о, небо!
6-й: на Пречистенке когда-то была забегаловка, в которой продавали кофе и пончики. Алексей Елисеевич Кручёных любил заходить туда.
с поэтов — на полководцев:
7-й: когда графа Суворова спросили, может ли он победить Наполеона, граф сначала ответил утвердительным “нет”, а после некоторого раздумья — отрицательным “да”.
1-й: Наполеон всегда подозревал Талейрана в неверности. однажды он не выдержал и в лоб спросил его: “скажите, господин министр, правда ли, что если и неверны утверждения о том, что вы не были бы заинтересованы в несамом счастливом исходе моего похода в Россию, то и противоположные утверждения имели бы под собой не больше несомненности?” — “я так и знал, что вы мне доверяете, сир”, — отвечал Талейран.
2-й: хочу предложить новое прекрасное петижё: пусть каждый из нас расскажет свой самый военный случай.
3-й: мой самый военный случай — это я сам.
4-й: а мой самый военный случай — это не я сам.
5-й: а мой самый военный случай — это вы сами.
6-й: а мой — не вы сами.
7-й: а мой?
1-й: а не мой?
2-й: а немой?
3-й: ему свист пуль
казался звуком,
орлов двуглавая печаль
была простреленной порукой
тому, что ветер прокричал.
и полночь долго становилась
куском предутренних времён —
пока совсем не отразилась
в реке израненных
знамён.
роман, целиком посвященный прогулке. тогда он должен будет состоять из двух планов: сначала — план прогулки, а затем — план самого плана. это заняло бы как раз 179 страниц.
но сначала пролог:
она сказала ему:
— помните? вы хотели о чём-то неожиданно вспомнить.
— да, помню. но не помню — о чём. какой-нибудь игорный долг, или какой-нибудь долговой цвет, или…
0 или самый осенний случай.
— он ещё не случился.
и действительно, их окружали просто минуты. одна из них коснулась реки, другая была уже далеко за мостами.
казалось, имя или Людовик притягивает сталь в шестнадцатый раз.
— даже лестница эшафота, и та ведёт нас на небо.
он вспомнил это так неожиданно, словно находился уже на последней ступени. она взглянула и, увидев, что нет, ответила с чуть слышной улыбкой:
— уводит.
Москва, 17 января 81
